В сети двигается спор русскоязычных аналитических философов об «унивокальности или эквивокальности бытия». Возможно, не слишком согрешу против, назвав их добротными образцами своего жанра. Для метастемологического исследования это хороший материал, позволяющий раскрыть ряд важных методологических моментов.
1 Введение в конфликт
Одна из оперативных задач метастемологии — это вытеснение философии из областей рациональной работы, связанных с оперированием генерализациями предельного характера. Это главным образом два пространства:
- Верхние, в плане уровня абстракции, области любой научной дисциплины или регулярного дискурса. Там, поверх рефлексии собственного предмета исследования и оперирования, дисциплина начинает выращивать уже эшелон рефлексии собственного предметного знания и собственного метода, методологический и эпистемологический этаж. Инстинкты, общие для всех дисциплин, — экономия, управляемость, обеспечение устойчивости при масштабировании. Для оснащения этого этажа соответствующими концептуальными инструментами дисциплина сначала изобретает свой методологический велосипед, а потом обращается к каким-то доступным философским методам и подходам.
- Пространство «междисциплинарного синтеза» — то есть концептуализации за границами специального предметного знания. Оные требуются для обеспечения деятельности, выходящей за рамки отдельных дисциплин или даже их одноранговых взаимодействий. Нужна социализация понятий, интеграция объектных картин, коммуникация концептуальных схем и оркестрация методов. Тут тоже на помощь приходит какой-то мета-метод, обычно квалифицируемый как «философский». «Философия науки». Сейчас на роль междисциплинарного медиатора пытаются выдвинуть искусственный интеллект, но это пока инструментальная заглушка; с заметной утилитарной проекцией, но с плохой концептуальной (а также и операциональной) управляемостью — что многих нервирует.
Цели моего наблюдения за философским дискурсом состоят не в попытках как-то ввязаться в философские споры, с намерением их как-то разрешать, а с целью выявления проблем, которые философия в данных областях пытается решать для клиентских дисциплин и междисциплинарных практик. Последнее не стоит путать с проблемами собственно философского протокола, которые, впрочем, философы регулярно выдают за проблемы клиента.
Упоминаемый здесь спор вертится вокруг способов/видов/кванторов существования. Я намеренно не хочу его пересказывать или содержательно реконструировать, потому как любой пересказ — это уже реинтерпретация с потерей или добавлением концептуальных обертонов, а если выполнять её философскими же средствами, по факту встревая в спор, то любой подкованный носитель дискурса «с бакалавриатской начиткой» легко утопит любую такую реконструкцию в бесконечном уточнении-перевопрошании. Для философии это нормальный порядок вещей, но нам нужны решения, а не процесс респектабельной беседы в академическом декоре. Достаточно ссылок: пост Антона Кузнецова — за унивокальность, ответ Ивана Девятко — за плюрализм способов бытия при едином кванторе. Ну или с какими-то концептуальными тонкостями и оговорками: это всё вторично, нас интересуют не вариации содержания, а архитектура протокола и граничные объекты.
Сколь-нибудь развёрнутая реконструкция философских теорий и метастемологическими средствами — всё ещё предприятие с запретительной себестоимостью, инфраструктура для этого ещё создаётся. Однако нырять и не требуется. У философского протокола есть архитектура, линии натяжения, тенсегрити-схема с предельными точками, где вся конструкция собирается в узкие узлы — в инвентарях предельных объектных понятий, дальше которых объектная генерализация не идёт: «бытие», «сущее», «истина», «квантор существования». Это граничные объекты: за них можно взяться, не погружаясь в толщу дискурса, и управлять всей огромной механикой без натужного усилия толкания в корпус, а как в айкидо, просто через правильно ориентированный захват мизинца. «Квантор существования» в этом смысле — точка контроля: кто управляет режимами констатации существования, тому не нужно спорить с производными построениями.
Дополнительное удобство именно этой дискуссии — в её честности: она дошла до саморефлексии. Девятко сам признаёт бессодержательность общего квантора; Кузнецов сам формулирует дилемму «возврат или бесконтрольное умножение»; асимметрия «и чо?» — любые предъявленные различия принимаются, отрицается лишь «различие в самом существовании» — описана изнутри как рабочее свойство спора. Препарат вскрыт и подписан самими носителями протокола — остаётся читать.
Метастемологическая претензия состоит в том, что она, предположительно, может предложить отраслям [научного] знания более производительный протокол рационализации, который будет тратить время/деньги/токены в большей степени на клиентские задачи, чем на преодоление заболоченности философского протокола и барьеров наследственной академической бюрократии.
Речь идёт не про замещение философских теорий yet another философской теорией. И не про «взять всё и упростить» до неких утилитарных слабогенерализованных конструкций «конкретно, чтоб без всякой этой философии» — как такие выпады с надеждой видят сами философы. Речь про выстраивание превосходящего философию метода рационализации, который совместим с инженерной практикой с гораздо меньшими потерями. А инженерия — это не про «железяки»; это любая регулярная деятельность по изменению [мира], снабжённая методом. В нашем случае в фокусе уже инженерия метода.
Такое намерение не то чтобы уникально. Преодолеть философию пытались давно. Для этого подверстывали и логику, и естественно-научность, и теории систем, и методологию. Попытки вряд ли можно назвать успешными. Но пытаться надо. Die Philosophie ist etwas, das überwunden werden soll. Тем более что метастемология атакует философию только как теряющего подвижность монополиста в вышеупомянутых областях, а не в иных сферах или какой-либо всеобщности. Заботы о das Ende der Philosophie вообще стоит оставить саморефлексирующим философам; инженерам просто важно, чтобы работало — даже или особенно в тех чувствительных к нюансам метода областях, где философия сейчас устанавливает правила. «Задачу мышления» после конца философии в этих нишах должны забирать не медитирующие пастухи бытия, а люди, знающие-в-действии, в том числе и неутилитарно-в-неутилитарном.
2 Диагноз
Любая дисциплина, которая выстраивается с опорой на объектный протокол, может хорошо выдерживать нагрузку, оперируя конструктом «существования» с его какого-то рода квантификацией в относительно низкоабстрактных областях дисциплинарной рефлексии. Формулы «существует» или «не существует» актемичны , т.е. имеют устойчиво-значимый эффект на целевые практики. Эпистемические нормативы, начиная с «истины», обслуживают сортировку онтических формул сначала через бинарное отношение, потом с нарастающей мощностью различения: тернарные, n-арные, вероятностные, байесовские, контрфактические и пр. Но с самой аппаратурой онтического различения — «кванторами существования» — начинаются проблемы, когда объектные схемы приближаются к областям предельной генерализации. Актемичность различения «существует / не существует» падает, оно становится слабо релевантным. Возникают вопросы, основанные на смутных подозрениях, что сам норматив «существования» дефективен. Для формулировки таких вопросов и рационализации этих проблем используется философская оснастка — монополист на этом рынке. А философия сама в целом выросла из объектных схем и сама подвержена тем же самым проблемам, которые пытается решить, — возможно, даже в большей степени: я описывал это как алхимическую проблему эпистемологии , мышление об абстрактных концептах объектными прототипами. Поэтому патологический круг замкнут.
Интересно, что философы где-то ощущают эту недостаточность и обращаются к инженерии уже и внутри своего дискурса. Чалмерс поднял тему «conceptual engineering» к 2020 году (What Is Conceptual Engineering and What Should It Be?), отсылая к более ранним Криту, Блэкберну и Карнапу, но вопросы, которые он поднимает, интересно смотрятся на фоне уровня развития индустриальной онтологической инженерии, которая уже воплотила симметричные интуиции в десятках стандартов, инструментов, методов, найдя множество своих собственных эпистемологических и методологических проблем предельного характера — которые, несомненно, в значительной части сводимы к неким конкретным философским платформам или намеренно на них выстроены, наследуя их преимущества и ограничения. Всякая физика рождается из «математических начал натуральной философии», но ещё должна родиться.
3 Реконструкция
Метастемология не оперирует конструктом «существования» в своём теоретическом ядре, весь этот кластер семантик и протоколов просто не нужен. Для метастемологии «существование» — это конструкт уровня некой прикладной концептуальной схемы, т.е. тот, что можно разбирать и собирать в рамках каких-то задач на соответствующим образом отконфигурированной платформе рационализации. В рамках метастемологического моделирования мы оперируем ситуациями регистрации сигнального спектра на агентской границе и его эффектами — метастемией.
Конструктивистская идея «наблюдателя» или «активного сознания» — это методологически наивный, но необходимый прекурсор для понимания подобной архитектуры: вместо констатации существования мы вводим констатацию наблюдения. Метастемологическая аппаратура параметризует регистрацию не двумя и не просто эклектичным «множеством», а таким количеством регулярных параметров, выделенных как части метастемического коннектома, какое нам необходимо в рамках задачи моделирования. То бишь «существование» параметризуется не только «наблюдателем» в виде объектной переменной, или переменной места-времени, или какими-то частными параметрами конфигурации агента, которые в философии можно отреферировать как «интенциональность» либо «эмоциональность», или любыми другими. Для опорной метастемической архитектуры все подобные «-ости» — не монументы из концептуального ядра, а окрестности метастемического коннектома, гиперсимплекса «знания, обеспечивающего действие» агента, с высокой параметрической ёмкостью.
Ценность такой редукции к опорной метастемической архитектуре — в очень компактных моделях, управляющих важными (онтическими, собственно-объектными) эшелонами рефлексии, и в хорошо переносимом методе, дающем симметричные конструкции в разных дисциплинарных оптиках.
«Существование» как философское понятие можно представить как метастемологический конструкт «регистрации спектра на агентской границе», в котором управляемость большей частью параметров осталась вне методологического контроля. По факту либо потеряна, либо компенсируется концептуальными, дискурсивными костылями и затратными итерациями достижения сходимости и актемичности.
Отсюда «виды существования» — попытки нарастить нужное различение квантора, этот самый ряд параметров, через которые можно управлять механикой такой констатации. Философы интуитивно чувствуют, что в данном месте управление дискурсом теряется. И в целом проницательны относительно узловой точки. «Понятие существования». Но проблема не в недостаточности проницательности, проблема в концептуальной оснастке рефлексии и управления этой ситуацией. Философы заперты на планете с сильной гравитацией. Для преодоления этой гравитации нужно пересмотреть сами основания протокола, а не какие-то отдельные теоретические положения, пусть и предельного характера. А это чрезвычайно серьёзное пересмотрение, чреватое разноплановыми последствиями.
«Существует Х» — синтаксическая конструкция, с помощью которой в коммуникации транслируется констатация: агент сообщает, что нечто стабильно присутствует на горизонте квалифицированного, конфигурированного различения, и на это присутствие можно опирать сценарии планирования. Констатация такого рода — не теоретическое украшение, а актема, момент действия: «вот мягкий стул» может перестроить поведение получателя в реактивном порядке. На нижних уровнях абстракции этот механизм обеспечен схемами опознания, отработанными эволюцией на телах и предметах: стабильность высокая, проверка дешёвая, согласование между агентами почти бесплатное — все видят стул, видят, что остальные его видят, и садятся. Отсюда непоколебимость интуиций «объективного существования»: в этой зоне протокол действительно работает устойчиво. Выше по стеку абстракции стабильность опор падает, вариативность опознаний и ассоциативное эхо (fan out) растёт, цена проверки и согласования другая — режим констатации меняется. Непараметризованный квантор — один знак на все режимы — начинает давать некачественный дискурсивный вывод; кажется, именно это, а не «природа семёрки», беспокоит спорящих.
Отсюда же и выбор примеров. Стул и семёрка взяты не случайно: стул — конструкт с высокостабилизированной проекцией на реактивные контуры человека; семёрка — конструкт, чей режим констатации интуитивно другой. Какой именно — в рамке спора сформулировать нечем, поэтому различие проецируется на сами объекты и их «свойства»: «разные способы организации свойств» — категория, сама принадлежащая объектной методологии. Но кандидаты подстановочны: на их месте могут стоять любые иксы, взятые с разных этажей стека абстракции; рельефно здесь различие режимов, а спор упорно обсуждает различие объектов. Я описывал этот эффект на материале логики как градусник в субмолекулярной среде: супервентное понятие продолжает «мерить температуру» там, где сам прибор уже рассыпался на решётки и кванты. Квантор существования — такой градусник, вынесенный из мира стульев в мир чисел, инфляций и заседаний кафедры.
Клиентская проекция: дисциплина, поднявшаяся на собственный методологический этаж, наследует эту нечувствительность вместе с инвентарём. Пока её предмет ведёт себя как стул, всё работает; как только предметом становятся поля, институции, распределённые процессы, когнитивные структуры — протокол начинает производить всё менее релевантный и всё менее актемичный дребезг, причём тихо: синтаксис высказываний о существовании остаётся прежним.
4 Законность множественности
Кузнецов формулирует требование сам: стороннику эквивокальности нужен «непроизвольный критерий» — какие различия остаются различиями видов сущего внутри одного способа существования, а какие требуют признания разных способов бытия; иначе либо возврат к унивокальности, либо бесконтрольное умножение. Реверберации корня («сущее», «существование», «бытие») просто опустим, а вот слово «непроизвольный» — весьма диагностичное. Здесь я, конечно, могу приписывать автору какие-то не его собственные мысли — в силу дрейфа интерпретации, но сузим фокус до некоторой извлекаемой характеристической позиции, без широкой атрибуции.
[Философу] из такой позиции требуется критерий, не зависящий от воли того, кто различает, зачем и на какие средства: управление различениями предлагается абстрагировать или делегировать куда-то. Наверняка многие философы могут рассказать куда и обосновать зачем. Это не личный каприз, это нормативное требование объектного протокола: различия должны лежать «в вещах», иначе они «произвольны», то есть нелегитимны и ссылаются на запретную метафизичную волю, Geist и иные антревольты объектного протокола. Ответственность и само присутствие в фокусе агента-«наблюдателя» в таких философских теориях по факту делегитимизируются. Не хочу, чтобы это «де-» прозвучало с тональностью упрёка; в техничной метастемологической рамке такой манёвр уничтожает целую группу важных параметров различения, причём не сегментирует в сестринскую модель, не выводит в метамодель, а именно отбрасывает. Как следствие, управляемость практиками, которые обеспечиваются таким знанием, рушится. Зато сохраняется монументальная целостность объектного протокола и стабильность основ философского здания.
В метастемологической рамке различение — операция агента; у неё есть исполнитель, назначение, стоимость и норматив качества — и, опасно упрощая, есть означает регистрируется в оптике клиентского агента. Опасно, потому как может спровоцировать философское словопрение в этой точке, вида «что есть „есть“?», а нам тут интересно только выравнивание онтологий, чтобы очертить траекторию прыжка между режимами описаний. В этом прении можно слышать «esse est percipi уже было» — и это прекрасный мета-уроборос, который демонстрирует дефект протокола в трёх соснах неуправляемой связки is_a, где обычно теряются целые вселенные. E-Prime пытался обратить внимание на эту бездну, но слишком скромно, к тому же просто запрещал связку вместо установления управления схемой.
Как только вводится хотя бы один управляемый параметр, дилемма рассыпается. Умножение различений — не катастрофа, а штатная работа, если различения ведутся под метамоделью и под назначение: нужно различать десять режимов констатации — вводим десять, нужна сотня — вводим сотню; количество определяется не онтологической скромностью, а практикой, которую эти различения обслуживают, и бюджетом на их сопровождение. «Бесконтрольным» умножение становится ровно там, где средств контроля нет; оборот «грозит радикальной эквивокальностью сущего» — это признание в отсутствии инструментария, высказанное как «свойство мира».
Quantifier variance Хирша согласуется с метастемологической интуицией, но укоренён в платформе, которая с трудом даёт ему нужное пространство — как минимум «существование» остаётся цензом входа в дискурс, как максимум — флажком, за который выходить не comme il faut. У Хирша квантор варьируется с концептуальной схемой, *ди-*леммность снимается. Но если вариативность оставлять только в языке — этом убежище метаонтологических эскапистов — у нас всё ещё нет выхода в качественную структуру заземления (grounding), которая могла бы и должна позволять стыковать уровни в мета-иерархиях без рекурсий, которые с лёгкостью предлагает язык и философский протокол его эксплуатации. Symbol grounding (Harnad) — не метафизический grounding Файна/Розена/Шаффера, а стыковка символа (широко: семиотической конструкции) с внеязыковым пространством — даже неясно, с каким именно. Для философии это отдельная проблема: куда заземлять весь поток извергаемых токенов, когда священная пирамида «объективной реальности» (а у кого-то ещё и unmittelbar Gegebene) исчезает в дымке постправды, как фата-моргана? Метастемология вводит актику, действие-центричную теорию в качестве предельной; такой манёвр не столько риторически «лучший», сколько обеспечивает большую устойчивость дискурса в областях, где объектное заземление вырождается в фундаменталистский тремор. Нормативность «реальности» не требует фундаментального единства, только устойчивости. Хирш мог быть ближе к метастемологической линии, если бы ввёл агентский норматив своей вариативности в каком-то виде.
В метастемологическом моделировании мы рассматриваем, как агент присваивает конструкту метку метастемической маршрутизации, например, статус «существует», или «существует унивокально», или какой угодно ещё: на каких опорах, по какой процедуре, с какой возможностью пересмотра и с какими последствиями для актемики/эффекторного горизонта.
Показательно, что клиентские дисциплины давно и стихийно ведут такие реестры, не спрашивая философию: физика различает «существование» элементарной частицы, квазичастицы и виртуальной; юриспруденция — существование лица, обязательства и прецедента; математика — конструктивное и неконструктивное существование. Где-то это методологически рефлексируется, где-то нет, где-то уже сведено к различиям в процедурах регистрации, и генерализация до уровня «существования» не артикулируется — возможно, к счастью исследователей. Но внутри каждой позиции — свои процедуры констатации, свои проверки, свои цены. Философский спор предлагает поверх этого хозяйства выбор между «одним способом бытия» и «многими» — не давая средств вести реестр и управляемой, регулярной метамодели. Метастемология тут не претендует на навязывание режимов различения «модусов существования» для каких-то дисциплин. Она предлагает такую метамодель и режим коммутации различных режимов регистрации (реактивный контур) и констатации (производные рефлексивные эшелоны), а также процедуру рефакторинга для внутренних «существований», позволяющую снять напряжение, вызванное не к месту применённым объектным протоколом. Оставляя применённый к месту объектный протокол на своём месте эффективности — но не как компромисс или потерю общности, а как ответственную изоляцию параметров протокола, имеющих в данной нише незначимую актемичность.
5 Трудные проблемы
Забавно поупражняться с проецированием метастемологических конструкций на философский материал, но уже в управляемом режиме. Так можно добыть некоторые полезные усмотрения тому, кому они нужны.
«Унивокальность» здесь можно усмотреть в единственности достаточно мощной метамодели, куда опускаются разные режимы «существования», «каузальности», «истинности» и пр., где «трудные проблемы сознания» синтаксически невозможны, а выражаемая оными неопределённость предельного характера снимается примитивами в другом базисе: «окружность» — это не предел упорного наращивания количества сторон многоугольника, это тривиальное движение радиуса вокруг центра. Архитектурная реконструкция объясняет: эти загадки — артефакт протокола. Констатация «стула» и констатация «семёрки» — операции одной агентской архитектуры; их «отношение» — не мост, перекинутый через онтологическую пропасть между «способами бытия», а маршрут в одной архитектуре доступа. Пропасть появляется в тот момент, когда режимы констатации реифицируются в «миры»; тогда между мирами требуется мост, мост требует обоснования, обоснование не сходится — и этому процессу дают имена вроде mind-body problem. Объяснять нужно не возможность отношения между стулом и семёркой, а происхождение уверенности, что здесь есть что объяснять. Рекурсии без управления точками останова порождают эпициклы вроде «метапроблемы сознания» — эпизод из серии «задача философии ставить задачи[, а не решать их]». Сами рекурсии неизбежны в силу ограничений архитектуры; избежать можно только неуменьшения искомой неопределённости, когда каждая итерация дискурса не сужает её поверхность, а лишь добавляет дрейфа и усиливает fan out.
«Эквивокальность» может состоять в том, что «провозглашений» различных режимов можно выполнять сколь угодно много, на усмотрение агента, конструирующего коммуникативный сигнал. Не знаю, замечают ли спорящие этот языковой казус, но в обоих терминах корень всё-таки «вокальный». И вы говорите, говорите. Но актемичность той или иной позиции, метанорматив, позволивший бы оценить её из-за пределов дискурса, требует остановки говорения. Как минимум, говорения в данном режиме. Это действительно трудная проблема.
6 Тождество
Отдельного разбора заслуживает лучший ход спора — линия условий тождества: по ней видно, где философский протокол упирается в собственный потолок. «Что делает две вещи одной и той же вещью — синхронически и диахронически» — постановка в одном шаге от протокольной. Иван Девятко пишет: кошка, камень, университет и заседание кафедры «очевидно начинают существовать по-разному, прекращают существовать по-разному, и продолжение их существования и удостоверяется (эпистемология) по-разному, и организованно (метафизика) по-разному». «Удостоверяется» — ключевое слово. Ещё одно движение — и пришлось бы сказать, кем удостоверяется, какой процедурой, на каких опорах и за какую цену; а это уже протоколы констатации и идентификации, с исполнителями, параметрами и нормативами — инженерная территория. У Лейбница операциональное определение тождества («тождественны те, один из которых может быть поставлен вместо другого с сохранением истинности») это движение почти делает — остаётся спросить, кем, когда, куда и для чего поставлен.
Но движение не совершается. Условия тождества остаются непрозрачными, зашторенные дискурсивной ширмой «фундаментально различные и взаимно нередуцируемые условия существования и тождества»: снова бинарная метка вместо меры, и снова без агента. Единый квантор сохраняется в конструкции как рудимент — «метафизически тонкий», по собственному признанию автора; тут звучит «бессодержательный». Дефляция выполнена аккуратно, но освободившееся место немедленно занимает новый предельный объект — modus essendi — и дискурс получает новую ось вращения. Философский протокол умеет заменять один предельный объект другим; выход из жонглирования рекурсивно-замкнутыми инвентарями в управление протоколом сложнее: это смена оснований практики мышления, а не позиции внутри спора.
7 Завершение
Зуд, который держит этот спор живым столько веков, — не жанровый каприз; у него есть внешний источник. Существуют практики управления абстрактными структурами знания — распределёнными, динамичными, рефлексивно эшелонированными: теории, нормативные системы, модели, дисциплинарные онтологии. Управляются они по преимуществу объектными протоколами, отработанными на предметах, — и на этих средах протоколы рвутся, а разрывы компенсируются всё более дорогими костылями.
Клиент метастемологии здесь — не участники спора; жанр устроен как незакрываемый и в этом качестве совершенен. Клиент — дисциплины, которым философия поставляет инвентарь для методологических этажей. Разбиравшийся у нас пример — программа К.В. Анохина: у нейрофизиолога есть работающий инструментарий (функциональные системы, когнитом), но на верхних этажах теории он принимает в нагрузку предельные объекты философского протокола — «сознание», «опыт» — вместе с их неуправляемыми кванторами и незакрываемыми спорами. Для таких клиентов метастемологическое предложение — не правильная сторона в споре о способах бытия и не ещё одна «-вокальность» в меню, а смена протокола: явный реестр режимов констатации с назначением, метамоделью и эвалами — вместо одного квантора и вечного спора о его числе. Философию с этой поляны не требуется опровергать; её нужно замещать, предъявляя разницу в себестоимости рационализации и в выходе.