Проректор ВШЭ Дмитрий Земцов с соавторами опубликовал «Манифест эпистемического кентавра» , посвящённый сосуществованию и сотрудничеству человека и искусственного интеллекта как знаниевых агентов в новом, всё менее человекомерном мире. Уже из названия статьи видно, что сотрудничество должно быть весьма плотным, вплоть до функциональной, а возможно, и более глубокой целостности. В ещё более телеграфном стиле это можно описать примерно так: современный кризис воспроизводства знания должен преодолеваться новой функциональной единицей, эпистемическим кентавром, где на человека возложены этическое регулирование и социальная ответственность за производимое знание, на искусственную часть — «обработка данных», а само это знание должно иметь равный статус со знанием, полученным по иным протоколам, если соблюдаются правила раскрытия, верификации и ответственности. Годом раньше Земцов и Груздев опубликовали в том же журнале статью «Цифровой кентавр: совместное обучение человека и ИИ в университете» .
Дмитрий Игоревич предлагает исследователям подписать этот манифест. Вполне отчётливый call to action для людей, которые идентифицируют себя как, собственно, исследователей. С этим словом ассоциируется значительная часть моей жизни и деятельности, поэтому я попробую пояснить, почему не подписал.
1. Квалификация
Пункт 4 манифеста определяет субъекта стратегии кентавра как академическое сообщество, «и, вероятно, в ближайшей перспективе только оно» (п. 4). Я вне этого сообщества. Ни аффилиации, ни степени. Есть несколько опубликованных в академических изданиях статей, но они мало что говорят о моих исследованиях и разработках. Амплуа гаражного разработчика с маргинальными идеями мне гораздо ближе, чем сколь-нибудь академическая форма.
Мы — неакадемические разработчики. Нас много . Многие из нас не становятся академическими учёными не потому, что не могут, ленятся или «так сложилось», а по ряду других существенных причин, раскрытие которых требует отдельного текста. Новых эвристик жаждут за рамками старых дисциплин. Авторы манифеста говорят про «горизонтальное сообщество практик». Но тут явно разные горизонты, и попытка сделать академическую иерархию более плоской к нам может и не относиться. Планирует ли академическая и университетская наука в своих стратегиях учитывать или хотя бы признавать наличие внеакадемического ресурса, непонятно и не раскрыто. Те формы сегрегации и тот откровенный снобизм, которые я мог наблюдать, оптимизма мне не внушают. Речь, конечно, не об уважаемых авторах манифеста, но у Академии, от лица которой они говорят, много лиц, и с некоторыми я уже встречался.
Форма регистрации подписи не требует указывать идентификатор автора в РИНЦ и должностные регалии, но ждут ли они нас в подписантах? Не знаю.
2. Актемичность
Человеку, предпочитающему вкладываться в полезную деятельность, Манифест конкретики не предлагает, но требовать от манифеста планов и расписаний было бы неуместно. Регистрационное приветствие намекает на участие в неких круглых столах, беседах и исследовательских проектах. Пункт 3 манифеста говорит о том, что «работа в контуре кентавра требует от научного сообщества заново поставить проблемы, которые прежде были неразрешимы, и выработать новые эвристики познания, а от каждого исследователя – личной дисциплины». Новые эвристики у меня в наличии, дисциплины хватает даже для навязчивого экспорта, но она именно что личная. Риторическое благорасположение академически-огранённых учёных, особенно со степенями и должностями, к новациям и новым эвристикам слишком часто, по опыту, имеет хорошо очерченную границу поиска, движение за пределы которой не опознаётся как значимое, возможное или легальное. Нужно такое новое, чтоб было как старое, только новое.
Не то чтобы меня смущала чья-то критическая или пренебрежительная оценка, как и более частый игнор. Но вопрос, что мне делать в сообществе кентавра со всем моим наработанным багажом, тоже сильно подвешен. Режим радиослушателя мне давно наскучил. Выдержит ли академическая рамка другой режим деятельности? Не знаю.
3. Стратегия
Диагноз авторов хорошо резонирует с тем, о чём я сам не раз высказывался, только мой диагноз несколько более экстремистский , да и средство решения предполагает мутацию эпистемического гена, алиенацию вида. На мой взгляд, более мягкие формы затушёвывают тот факт, что мы упёрлись не просто в локальный тупик какой-то теоретической или организационной проблемы. Мы наконец-таки добрались до края той формы, тех протоколов рациональности, которые вели нас многие столетия. И это прекрасный шанс для маргиналов, кто выживет. Вряд ли для Академии, если выживет. Я бы порассуждал о кентавре академической и неакадемической науки, но пока приходится создавать обособленную стратегию с одной метаголовой .
“Эпистемический кентавр” как концепция, на мой взгляд, отстаёт от требуемой сложности уже ближайшего будущего. Это всё ещё какой-то функциональный объект, пусть состыкованный из старого доброго человека и нового, не вполне доброго гостя из будущего, и наделённый субъектностью в некотором ракурсе легитимности. И здесь я разовью своё обычное оппонирование объективистскому и объектному мышлению: объекты и структуры как категории первого класса уже давно теряют свою первокатегорность. Нам нужны управляемые эпистемические платформы, гетерогенные агентские сети, поддерживающие новые протоколы воспроизводства знания во всём объёме знаниевого стека . Сети, где любые объекты будут лишь динамичной актантной сборкой. Поэтому заниматься эпистемическим объектом лично мне стратегически малоинтересно. Имеющая смысл частная задача — возможно или необходимо.
Можно ли этим заниматься вне Академии? Можно. Мы занимаемся.
Вот с этим как раз-таки есть полная определённость: стратегии разнятся. Моя гаражная стратегия суверенной эпистемической платформы (если всё сложится, буду докладывать в Москве в октябре) перекрывает стратегию эпистемического кентавра и мегаломанским масштабом, и структурой намерения. Что не может не вызывать как минимум подозрения.
4. Дерзость
С тех пор как я в 1989-м нагло заявил классному руководителю, что выхожу из пионеров по политическим причинам, масштаб моей невыносимой для администраторов дерзости постоянно возрастал. К гипнотическому действию авторитетов, похоже, врождённый иммунитет, а страх перед величием Храма или Института как минимум не парализует. От уничтожения статуса меня обычно удерживала способность предъявить в обеспечение этой дерзости что-то весомое, что проще проигнорировать, чем пытаться возражать или контратаковать, плюс способности к маскировке, позволяющие не слишком привлекать внимание санитаров. Нежно лелеемый синдром самозванца, впрочем, не позволяет мне быть слишком навязчивым. Поэтому, хотя у меня и есть ответ на сакраментальный вопрос «ты чё такой борзый?», остаётся другой вопрос: «А нужны ли (4) такие борзые в сообществе эпистемического кентавра, да ещё (1) без квалификации-аттестации-аффилиации, (2) с личными требованиями к режиму деятельности и (3) со своей, надо же, стратегией?» Не уверен.
Манифест эпистемического кентавра я не подписал; можно читать это как перформатив. Метастемологическая лаборатория пойдёт дальше за тем, под чем подписалась, в своём партизанском порядке.