В русскоязычном интеллектуальном поле существует устойчивая линия «актики», действие-центричного мышления, проявляющаяся как в неакадемических разработках, так и в крупных теоретических традициях. Однако выражать эту линию сегодня приходится преимущественно через доминирующий западный, прежде всего аналитико-философский, протокол, который плохо совместим с её предельными интуициями и потому обедняет их или предлагает несовместимые режимы выражения. Отсюда возникает не дефицит идей, а дефицит собственных условий их артикуляции, развития и сборки. Мы боремся не за включение в чужой канон как таковое, а за возможность разворачивать эти интуиции на основаниях, более адекватных их внутренней логике.
В году примерно 2013-2014 мы с Михаилом Боярином шли ночью по Минску, разговаривая о своем, о семантически-высоком. И я, помню, помечтал вслух, что хотел бы открыть в Минске свой исследовательский институт. Боярин тогда разработал свою «Актику», я двигался от «телеономической теории сознания» к «управляемой эпистемологии», и оба мы общались в тусовке психонетиков. Часть оснастки для Актики Боярин взял из известного Универсального Семантического Кода минского профессора Мартынова, ну вот ядерная идея о первичности «чистого действия» — это, скорее всего, его внутренняя интимная интуиция.
Интересно то, что эта самая интуиция оказалась интимной не только для него, но и независимо и для меня (что вылилось в ключевой для УЭ/метастемологии концепт «действиецентричности»), и для еще многих других разработчиков и исследователей, и академичных, и от сохи, в наших пенатах. Бахтияровское «активное сознание» содержит узнаваемый предикат в качестве главного. Теория Функциональных Систем нейрофизиолога П. Анохина устанавливает «функцию» (читай «действие») в противовес «объекту» в качестве «системообразующего фактора». Системно-мыследеятельность Щедровицкого, ещё один крупный узел в русском мышлении, так же хорошо читается в этой оптике. Список можно продолжать.
Зачем нужно создавать новый институт? К тому, как данные интуиции являются нашими не просто интеллектуальными общими местами, а, по моим наблюдениям, некой достаточно глубинной этнической, культурной, и если угодно, духовной основой. Которая выражается в разных формах в зависимости от подготовки и контекста. В чём проблема с этим выражением? В том, что средства для её выражения мы берём из не вполне совместимого с ней западного научного и интеллектуального поля. Некоторые важные, или, может быть, даже фундаментальные различения и инструменты, которые нам предлагает западная философия, а в особенности англо-саксонская аналитическая философия, которая сейчас является монополистом и мейнстримом, скорее являются прокрустовым ложем для данных интуиций, чем платформой, на которой они могут свободно развиваться. И в инженерно-философском фольклоре, и в серьезных русскоязычных академических работах я вижу неотрефлексированное сопротивление этому единственному наличному фреймворку, и попытки обойти данное ограничение, формально оставаясь узнаваемым.
Но тщетно. Например, популярный сайт Landscape of Consciousness, собравший ландшафт теорий сознания из около 300 записей, не содержит ссылок на теории из русскоязычного поля вообще. Там есть болгарин, бразилец, есть инкорпорированные в западную инфраструктуру немцы и индусы. Русскоязычная часть интеллектуального поиска в теме на этой карте не представлена, и вряд ли когда-либо будет. Можно спекулировать о причинах, но что можно сказать определённо, что не от отсутствия таковых теорий и разработок. Советская (включая украинскую и белорусскую), российская среда породила более чем много высшего качества теорий. Но метрополия их не различает, эта часть знания как минимум неформатна. Есть люди, для которых англосаксонский мейнстрим — единственное поле и оснастка для интеллектуального поиска, единственная легитимизирующая инстанция, и они пытаются встать в очередь за признанием. Результат предсказуем, судьбы «хороших-правильных русских» можно наблюдать в реальном времени. Для кого-то такое выпадение — проблема, обида, повод обозлиться; но я вижу в этом большую возможность, для которой культурная или геополитическая оппозиция — бодрящий фон нашего общего человеческого движения за свои пределы.
Есть ли на Западе подобный фокус на «действие»? Несомненно есть; эта топика чрезвычайно богата на исследования. Бихевиоризм, схемы действия Пиаже, «социальное действие» Парсонса, «разделяемые онтологии действия» Метцингера, огромная и богато оснащённая actions менеджерская традиция, вычисления действий в архитектурах с reinforcement learning, теория речевых актов и прочая. Но в том-то и дело, что никогда «действие» не является предельной, фундаментальной и определяющей остальное категорией. Оно объективировано и потому доступно данной форме мышления. Прагматизм Пирса и Дьюи с transactive inquiry делает действие критерием значения, эпистемическим тестом, но не предельным онтологическим классом, оно всё равно вписано в натуралистическую картину мира с объектом и субъектом как одна из переменных. Попытки выбраться из этого объективистского омута предпринимаются, например, в энактивизме Варелы и Матураны, теории конструкторов Дэвида Дойча или у Кита Файна («Acts and Embodiment»). Но им нужно преодолевать сопротивление всего корпуса их знаний и принципов, вязкость аналитико-философского протокола, заземления (grounding) в нейрофизиологических моделях. Русский нейрофизиолог К. Анохин обязан опираться на привычные представления о «мозге» как об объекте, но пытается вырваться из них, восходя по лестнице «клеточный ансамбль — нейрональный коннектом — гиперсетевой когнитом»; но подниматься ему приходится с тяжёлым багажом на плечах.
У нас есть иные основания и иная форма мышления, и они могут быть достаточно сильными, если их развивать на своей платформе. Создание такой платформы и могло бы являться целью института, о котором я когда-то мечтал. Институт философии Академии наук, насколько можно видеть, капитулировал перед западной философией и не производит ничего в части исследований предельного эпистемологического характера, кроме её бледного эха. Академия Наук такой институт не создаст — это потребует слишком много смелости и подвижности от столь уважаемого учреждения. Многие популярные «философы сознания» считают респектабельным и доблестным рассуждать именно в терминах аналитической философии, что ложится на тускнеющий, но всё ещё актуальный для публики западный имперский лоск. Все местные вариации должны опираться на выданные и санкционированные метрополией элементы.
Местные исследования, стоящие в стороне от аналитико-философского мейнстрима, представляются в этой оптике какой-то сермяжной архаикой, театром аборигенов в эпоху имперского кино. Локальные разработки котируются как периферийные или до-теоретические. К этому есть некоторые показания и снобизм частично обоснован. Но чем больше я погружаюсь в аналитико-философские теории сознания, эпистемологию, когнитивную архитектуру и способы, которыми они на Западе понимают себя, тем меньше наша ситуация кажется некой безнадежной отсталой. Безнадежная ситуация скорее для Европы, которая тотально колонизирована англосаксонской философией, выдавила «континентальную философию» в обслугу, в частные случаи, лишив возможности самостоятельного изучения фундаментальных вещей на иных основаниях. Последний крупный европейский проект предельного характера — это, пожалуй, Хайдеггер и его наследники, пребывает скорее в маргинализированном состоянии относительно англосаксонского мейнстрима. У нас же такие основания есть, и они должны быть развиты надлежащим образом.
Актика Боярина в представленном виде, хоть и кажется законченной на четырехстах страницах, все еще скорее является зародышем чего-то действительно функционально значимого. И если бы она продолжала развиваться, то возможно, мы получили бы действительно мощный и полезный инструмент для каких-то областей знания. Таких теорий знания/сознания/познания/разума я могу наблюдать в поле Рунета достаточно много. Если перечислять условия, в которых они могут или должны развиваться, то немаловажным критерием, кроме всяких ресурсных, будет как раз эргономически-локализованная метатеоретическая платформа — назовём это так. Плюс некий институт, заземление, концентратор ресурса для её развития.
Судя по всему, российская и тем более белорусская Академии не способны произвести на свет такого рода платформу. Значит нам туда дорога, значит нам туда дорога (с).
За что мы сражаемся? Точно не за признание на Западе и не для реализации болезненного антиколониального ressentiment, чем заняты ныне, например, чернейшие слои колонизированного американского населения или леваки. Мы сражаемся за возможность разрабатывать и использовать, развивать и распространять другие опоры и инструменты, нужные нам в движении за предел — и нужные всем.
ЗЫ: Отсылку к Гийому Фаю читать, но осторожно.